Премьера 39-го сезона Новосибирского городского драматического театра под руководством С. Афанасьева — спектакль «Свет серебряной луны»: драматический эпилог к пьесам А.П. Чехова
Малая сцена, камерный зал, зрителей немного, как будто собрались старые знакомые, связанные какими-то давними воспоминаниями, общими приятелями. Неважно, что эти приятели не реальные люди, а персонажи двух пьес А.П. Чехова «Вишнёвый сад» и «Чайка». С героями этих текстов многие знакомы давно и ведут давний диалог.
Герои этих пьес давно стали родными и близкими для зрителей разных поколений. Известно, что К.С. Станиславский, говоря о работе над ролью, просил исполнителей произвести «археологию роли»: выяснить историю, все обстоятельства жизни героя, предшествующие событиям постановки. А что если углубиться не только в археологию, но и пофантазировать о том, что станет с героями, когда занавес опустится? Возможна ли «футурология роли»?
С. Афанасьев и Д. Рябов написали продолжение чеховских пьес и предлагают заглянуть за пределы текстов Антона Павловича: что же стало с героями спустя 10 лет? Спектакль «Свет серебряной луны» объединяет две одноактовки: первое — действие «Тень вишнёвого сада» (продолжение «Вишнёвого сада»), второе — пьеса «Призрак чайки» (продолжение, соответственно, «Чайки»). Премьера состоялась 29 сентября 2026 года, многим зрителям ещё предстоит посмотреть этот спектакль, поэтому не будем раскрывать сюжетные линии, только коснёмся некоторых из них. Создатели обозначили жанр постановки как «Драматический эпилог к пьесам А.П. Чехова».
«Помечтаем!» — предлагает рассказчик в спектакле «Свет серебряной луны» и просит зрителей для начала вспомнить, когда и чем завершились события «Вишневого сада». И вот мы в тех местах, где расстались с героями в 1904 году: сад срублен, Лопахин успешный делец и ждёт французских благотворителей. А страна за этот период пережила военные и революционные потрясения: случилась русско-японская война, свершилась революция 1905 года и началась Первая мировая — и всё это отражается в судьбах героев, которых мы на 10 лет оставили без внимания.
«Пусть на сцене все будет так же сложно и так же вместе с тем просто, как и в жизни. Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни…» Так Антон Павлович характеризовал свой драматургический метод. Внешняя бессобытийность стала отличительным знаком чеховских пьес. Внешняя, потому что глубочайшие внутренние конфликты в его текстах скрываются за самыми обыденными действиями, самой будничной обстановкой. Даже финал пьес Чехова специфичен: драматургическое действие завершено, но история остаётся открытой. Что станет с Аркадиной, Тригориным и Ниной после смерти Треплева? Как будут жить Раневская, Аня, Варя, Лопахин и другие после отъезда из проданного имения? И даже что станет с Фирсом? Неужели он, правда, умрёт, запертый в заколоченном доме?
Внимательный читатель может помнить, что в финале «Вишневого сада» нигде не говорится о смерти Фирса. Да, Фирс остается в запертом доме, произносит монолог, который завершает словом «недотёпа», относящимся то ли к Гаеву, не способному самостоятельно одеться, то ли к самому себе, чья «жизнь-то прошла, словно и не жил», потом ложится и лежит неподвижно. По ремаркам мы знаем, что саду рубят деревья, слышен звук топора по дереву. И, более того, из предшествующих реплик известно, что в усадьбе остается Епиходов, которого Лопахин нанял в качестве управляющего. Так себе, конечно, управляющий, «22 несчастья», но может быть, автор не прогоняет его со двора как раз потому, что этот нелепый человечек без «направления» в отличие от прочих способен к глубоким чувствам: открытой любви к Дуняше, к преданности господам, мягкосердечен и незлобив?
И какая радость встретить старика Фирса живым, накрывающим стол для Раневской, сидящим в кресле, сетующим, что ещё жив, беспокоящимся о господах. А ещё открывается история самого Фирса Николаевича и его мягкость получает какое-то почти горьковское обоснование, родня его с Лукой из «На дне»:
«Анна: … Гляжу я на тебя… на отца ты похож моего… на батюшку… такой же ласковый… мягкий…
Лука: Мяли много, оттого и мягок… (Смеется дребезжащим смехом.)»
Так и у Чехова-Афанасьева-Рябова мягкость Фирса не без темных историй сложилась и молитвами отмаливалась…
Как бы то ни было, зрители спектаклей по чеховским пьесам привыкли, что сад продают, обитатели имения разлетаются, Костя стреляется, Нина бежит в Москву за любовью и призванием… И даже в таком подведении итогов возникает вопрос, а что дальше?
А дальше мы узнаем старых знакомцев: Дуняша также норовит упасть в обморок в ожидании встречи господ, Гаев также сыплет бильярдными терминами, Аркадина играет роли, а Тригорин постоянно что-то записывает. Узнаем, что чьи-то судьбы развернулись совершенно неожиданным образом, как сплетены были. А то, что долгое время назревало, оставаясь внутренними конфликтами, наконец прорывается действием: как будто Чехов закрутил какую-то драматургическую пружину так крепко, что её потребовалось много-много времени, чтобы наконец сработать. И время расставит всё по местам и восстановит справедливость: тот, кто стал причиной смерти, умрёт, тот, кто отнял, будет лишён, тот, кто обманывал, будет обманут, тот, кто ждал, получит своё…
Удивительно работает драматургический текст: «рыхлый» внешне, графически, оказывается глубок и полон скрытых смыслов. Благословен тот, кто может эти смыслы читать. Тогда пьеса, созданная драматургом, обретает все временные измерения, доступные жизни: у неё есть прошлое, настоящее и будущее. Благословен тот, кто может для этих смыслов находить сценическое воплощение.
Бой старинных часов в имении теперь Лопахина напоминает о прошлом, но в тоже время говорит о времени, которое не остановить. Если звук лопнувшей струны – ремарка Чехова, то звон часов – находка Афанасьева, которая вторит чеховской, не противоречит ей.
Время бежит, жизнь изменяется. «Жить и любить – не одно и тоже» звучит со сцены. И жаль, и в это не верится, потому что в спектакле очень много любви. Неуместной, неудобной, неразумной, но разве она должна быть иной? И разве герои не живы в ней, ею?
